Добрый день всем, кто интересуется творчеством и жизнью Сергея Снегова. Выкладываю статьи, которые были опубликованы в калининградских газетах перед выходом "Книги бытия" - там много неизвестных фактов. Возможно, это будет интересно.
Конечно, кое-где просматривается явный перебор с патетикой - но материалы были еще и рекламными.

 

Исповедь, которая — не тайна

Дата публикации: 04/06/2008 , "Тридевятый регион"

 

Вообще-то эта книга не должна была существовать.

 

Во всяком случае — в таком виде. Конечно, если бы ее автор был по-настоящему разумным человеком. Выворачивать себя наизнанку, и когда — после смерти! Именно после: при жизни напечать ее было невозможно (потому он и не рассчитывал, что — при жизни). Образ уже сложился — благостный, почти иконописный… И что теперь — разрушать? Зачем?

И потом: что это за название — «Книга бытия»? Помнится, мы такое уже проходили, когда затверживали на уроках литературы залихватское: «Эй, вы, небо, снимите шляпу!» И даже то, что небу было глубоко начхать на грозные призывы, энтузиазма не убавляло.

Это очень рискованное сопоставление: Божественное действо сотворения мира — и дореволюционная Одесса, босяцко-бандитская Молдаванка, буйство первых лет революции, гражданская война, голод начала двадцатых, когда на базарах продавали человечину, младенчески-наивные и все-таки прекрасные надежды (еще чуть-чуть, вот-вот — и жизнь станет просто замечательной!), которые сменились паранойей и манией преследования…

Впрочем, он был очевидцем всего этого — и поэтому его словам трудно не верить. Сложно другое: смириться с тем, что человек, который рассказывает, что он видел почти сто лет назад, — наш современник (ну, или во всяком случае был им — еще в 94-м).

Просто именно тогда, в начале двадцатого века, в Одессе жил мальчик — и судьба его была необычной. Его исключили из гимназии — за хулиганство, до четырнадцати лет он шлялся по улицам, а затем, словно спохватившись, вернулся в школу, чтобы, проучившись в ней чуть больше двух лет, выкрасть документы и поступить в университет. Мальчишка повзрослел, но остался мальчишкой — рутина ему была скучна. Студент-третьекурсник физического факультета стал доцентом (одним из самых молодых в стране!) — он преподавал философию. Но этот доцент не умел врать — и, естественно, в его лекциях очень скоро были обнаружены отступления от догм марксизма-ленинизма. Не нужно объяснять, что это тогда означало.

Жизнь рухнула — и он продолжал жить. Он любил женщин (ах, как он их любил!) — и они отвечали ему взаимностью, слепо верил друзьям — и они его предавали (нет, конечно, далеко не все и не всегда — и все-таки…), был очень добр и сентиментален — и порой поступал жестоко и несправедливо. Он просто был человеком.

У него, неверующего (в этом неверии он старательно убеждал себя всю жизнь), вероятно, просто не было иного способа исповедаться, кроме «Книги бытия».

Но, честное слово, это очень странная исповедь! Абсолютная искренность при общении с Богом — дело похвальное, но, адресованная людям, она становится почти неприличной. Или — во всяком случае — очень непривычной. К тому же — эта постоянная и нескрываемая насмешка… Над всем миром — в том числе, но прежде всего, больше всего — над самим собой.

Хотя как раз это, наверное, и неудивительно. Физик, философ, писатель — он всю жизнь оставался одесским босяком.

Как-то лет семнадцать назад в его доме собралось человек десять — праздновали день рождения дочери. Преобладали молодые женщины.

Во главе стола сидел сам хозяин — за-восьмидесятилетний, маститый. На его книгах выросло много людей, им восхищались и его не принимали, предания о его эрудиции передавались из уст в уста. Все гостьи, конечно, были с ним неплохо знакомы — но приличествующий случаю пиетет читался почти на каждом лице.

Комната была сравнительно большой, но узкой — и человек, возглавлявший стол, был надежно блокирован. Собственно, у него было только два способа покинуть свое место: либо выходить на балкон и лезть через кухонное окно, либо поднимать по очереди каждую женщину и пытаться протиснуться у нее за спиной. Первое, учитывая возраст, было рискованно, второе — долго и обременительно (хотя, безусловно, приятно).

И надо же было так случиться, что зазвонил телефон! Звали, естественно, хозяина.

Все еще только собирались подняться и дать ему дорогу, когда он упал на четвереньки и пополз под столом. Гостьи оторопели. Через пару минут из-под кромки скатерти вынырнула запотевшая лысина, классик региональной литературы зацепился рукой за столешницу, встал, закатил глаза, сказал с придыханием (похоже, это был способ перевести дух): «Какие ножки!» — и взял телефонную трубку.

Эта история стала легендарной — впрочем, он не скупился на поводы для подобных легенд. Так сложилась его жизнь.

А судьба нашей страны складывалась иначе. Немногие из живших в двадцатом веке могут похвастаться, что были очевидцами всей ее истории — от 1917 года до распада Советского Союза. Умереть в эти времена было проще, чем выжить: революция, гражданская, голод, коллективизация, лагеря, Великая Отечественная…

Вряд ли каждый из этих очевидцев был философом — человеком, который не только видел, но и понимал, что творилось вокруг.

Если среди этих философов случались еще и писатели, то, вероятно, чтобы их пересчитать, с запасом хватило бы пальцев одной руки.

Однако вряд ли среди этих очевидцев-философов-писателей были люди, способные понять обе враждующие стороны: участие в споре не на жизнь, а на смерть предполагает неприятие аргументов противника. Но увидеть силу и слабость каждого из врагов, их правоту и ошибки, пропустить все через себя, оплатить своей кровью, ухитриться выжить и написать об этом этом книгу (не такую всеохватную, конечно, как хотелось бы — все-таки не успел) — нет, наверное, это почти за гранью возможного.

Тем не менее книга эта — существует. И, похоже, очень скоро мы сможем воочию в этом убедиться.

 

 

Елена ТАНИНА